* * *

Mar. 26th, 2008 10:06 am
far_for: (страсть)
Птичий рынок, январь, слабый щебет щеглов
и синиц в звукозаписи, так
продолжается детская песня без слов,
так с профессором дружит простак,
так в морозы той жизни твердела земля,
так ты царствовал там, а не здесь,
где подсолнух трещит, и хрустит конопля,
образуя опасную смесь.

Ты ведь тоже смирился, и сердцем обмяк,
и усвоил, что выхода нет.
Года два на земле проживает хомяк,
пес – пятнадцать, ворона – сто лет.
Не продлишь, не залечишь, лишь в гугле найдешь
всякой твари отмеренный век.
Лишь Державин бессмертен и Лермонтов тож,
и Бетховен, глухой человек.

Это - сутолока, это - слепые глаза
трех щенят, несомненно, иной
мир, счастливый кустарною клеткою, за
тонкой проволокою стальной.
Рвется бурая пленка, крошится винил,
обрывается пьяный баян –
и отправить письмо – словно каплю чернил
уронить в мировой океан
far_for: (стихи)
…как чернеет на воздухе городском серебро невысокой пробы
и алеет грубый кумач на недорогих гробах -
так настенное зеркало с трещиной слишком громоздко, чтобы
уместиться в помойный бак.

Говорят, отражения - от рождения - где-то копятся,
перепутаны правое с левым, и с низом верх.
Зря ли жизнь, несравненная тварь, семенит, торопится,
задыхаясь - поспеть на прощальный свой фейерверк,

(или просто салют, по-нашему). Только в речную воду
не заглядывай - утечет, ни почина нет у нее, ни конца.
Хочешь выбросить зеркало - надо его разбить молотком, с исподу,
чтоб ненароком не увидеть собственного лица.

* * *

Aug. 2nd, 2007 01:23 pm
far_for: (стихи)
Так много, много раз я начинал
писать тебе. Абзац, другой, и что же?
Какой-то дьявол в ухо мне твердил
что сухо, или слишком откровенно,
что почта ненадежна, что тебя
должно быть, нету в городе. И я
бросал письмо, надеясь перейти
к стишкам, к роману ли, но на поверку –
к поденщине постылой обращался,
а то и просто – к горькому безделью.

Не вспомнить сразу, сколько зим и лет
мы не встречались, даже разговоров
по телефону не было. Казалось,
что месяца я без тебя прожить, –
хотя бы в виде призрака – не смог бы.

И, вероятно, где-то в даниил-
андреевском надмирном мире наши
подобия бредут рука в руке
тропинкою в горах, и замирают,
увидев море, и смеются
над собственными страхами.
                        Весну
почувствовав, мяукает на кухне
мой глупый кот. Покрыты пылью книги,
сухие розы тоже пахнут тленом,
а за окном гроза, и – не поверишь –
чуть слышный женский голос Бог весть где
стихи читает – кажется, Шекспира,
слов за дождем не разобрать. Подобно крови
из вскрытых вен, уходит жизнь, и как
остановить ее течение – не знаю,
лишь вслушиваюсь в ночь, где женский голос
уже угас, и только плеск листвы,
да редкий гром над пригородом дальним...

* * * )
far_for: (стихи)
Да, у времени есть расщелины, выход для родниковой тоски
через тесные помещения и невысокие потолки,
виноградники, палисадники, окна узкие, пузыри
бычьи в рамах, крестьянские ватники, апельсиновый луч зари —

ах, пускай ничего не сбудется — хорошо голосить налегке,
так лоза, искривляясь, трудится на иссушенном известняке,
наливаясь хмельною яростью (что, товарищ, старьё — берём?)
перед тем, как её за старостью тёмнодышащим топором

срубят, выкорчуют к чёртовой матери и посадят другую лозу.
Почему я был невнимателен? Почему в ночную грозу
пил не римское, а советское и дымил дурным табаком?
Посиди со мной. Время — детское. Я ни с кем ещё не знаком,

только рифмы бедные, как мышата, жмутся, попискивают, словно им
нет ни адреса, ни адресата. Посиди со мной, поговорим
посумерничаем, подружка кроткая, если полночь — твоя взяла —
не плеснёт виноградной водкою в опустевшие зеркала.
far_for: (грусть)
Кризис среднего возраста — вещь тривиальная. Дело
в том, что современному обществу свойственно преклоняться
перед молодостью. Но Фортуна-злодейка давно продела
золотую нитку в иголку и к вечеру не желает знаться
с надоевшим клиентом, всезнайкою и задрыгой.
Между тем он смертельно устал. Наклонившись над пыльной книгой,
он не слышит ни в полдень, ни ночью, ни спозаранку,
как со двора зовут его сверстники поиграть в орлянку,
в помутневшее зеркало глядя, он не замечает даже,
как жена, глотая чёрные слёзы, молчит над пряжей,
он забыл, что четвёртый ангел от Иоанна
вылил чашу свою, скорбя, на солнце, что безымянна
тварь земная, покуда — что мышь по васильковому полю —
не побежит от своего творца, в чудном страхе стремясь на волю.
«Эй, — твердит, — молодёжь моя, где вы, ученики мои?
Я надену тапки, я уксусом тёплым и мылом оливковым руки вымою.
Я ещё...» Потерпи, не отчаивайся, не задыхайся,
ты ещё успеешь, подняв тусклые глаза по ошибке,
увидать в окне второго этажа пожилого китайца,
в одиночестве играющего на серой скрипке.
far_for: (стихи)
Так много, много раз я начинал
писать тебе. Абзац, другой, и что же?
Какой-то дьявол в ухо мне твердил
что сухо, или слишком откровенно,
что почта ненадежна, что тебя
должно быть, нету в городе. И я
бросал письмо, надеясь перейти
к стишкам, к роману ли, но на поверку -
к поденщине постылой обращался,
а то и просто - к горькому безделью.

Не вспомнить сразу, сколько зим и лет
мы не встречались, даже разговоров
по телефону не было. Казалось,
что месяца я без тебя прожить, -
хотя бы в виде призрака - не смог бы.
И, вероятно,  )

* * *

Feb. 9th, 2006 02:36 pm
far_for: (стихи)
Если вдруг уйдешь - вспомни и вернись.
Над сосновым хутором головою вниз
пролетает недобрый дед с бородой седой,
и приходит зима глубокая, как запой.
Кружка в доме всего одна, а стакана - два.
Словно мокрый хворост, лежат на полу слова,
дожидаясь свиданья с бодрствующим огнем.
Кочергу железную пополам согнем,
чтобы нечем было угли разбить в печи.
Посмотри на пламя и молча его сличи
с языком змеиным, с любовью по гроб, с любой
вертихвосткой юной, довольной самой собой,
на ресницах тушь, аметисты горят в ушах -
а в подполье мышь, а в прихожей кошачий шаг,
и настольной лампы спиральный скользит накал
по сырому снегу, по окнам, по облакам...

* * *

Feb. 6th, 2006 12:24 pm
far_for: (стихи)
Пожилой магистр ледяных наук
узнает спокойный декабрьский свет
и архивный прах отряхает с рук.
Гляциолог или мерзлотовед,

он опустит взгляд и очки протрет,
бросив мглистый голос иголкой в стог
в городок, где снег, что несладкий мед,
и бумага, словно сухой листок.

Под окном таверна, а в ней вина
хоть залейся. Водки налив на лед,
там подруга другу еще верна,
и поет, и пьет молодой народ.

На дворе метель. И она права.
Снег слетает в море - и ты молчи.
Замерзают в мире твои слова,
и горит береза, одна в ночи.
far_for: (Default)
Забытого промысла малая часть, дитя за стеклянной стеной,
несложную жизнь доживает, кичась свободой своей потайной -

но древо познания Ева тряхнет, под змеем прогнется лоза -
из шестиугольных оберточных сот колючие грянут глаза -

есть царство шафраново-черных полос, где твой добросовестный труд
воспетые смертником челюсти ос в бумажную массу сгрызут.

А ты накануне еще проклянешь двусмысленной бедности гнет, -
с ножом нержавеющим бронзовый нож скрестившись, на солнце блеснет,

и вдруг озарит - никогда и нигде, У зеркала пальцы болят,
неслышная рябь на узорной воде лицо растворяет и взгляд,

и если без воздуха сердце живет - то влагу сентябрьскую пьет,
последняя истина пасмурных вод колеблет его переплет -

ленивые плети русалочьих трав сгущаются над головой,
и рыбий язык по-осеннему прав, раздвоенный и неживой...

* * *

Sep. 20th, 2005 09:42 am
far_for: (Default)
Почернели – в гвоздях и огнях – привокзальные своды...
Как давно этот мир не делили на воздух и воду.
С горсткой каменной соли, сжимая ржаную краюху,
выйду ночью к реке, напрягу осторожное ухо –
вдалеке от Валгаллы, вдали от покинутой Волги
вместо музыки вещей – лишь скрип граммофонной иголки.

Всходит месяц огромный, терновая блещет корона,
все сбывается, что наболтала сорока-ворона,
белобокая дрянь, балаболка, – не пашет, не вяжет,
криком голову вскружит, пророчества толком не скажет,
только крыльями узкими бьет, в неурочную пору
унося перстенек за ворота, за синюю гору.

А под нею земля, там горящее ценится в рубль,
а потухшее – в грош, там стремительно сходит на убыль
угль пылающий, и на себе разрывает ошейник
пес – не тех путешествий хотел он, не тех утешений, –
и на лысом оглохшем лугу ради темной потехи
орнитологи-лешие щелкают щучьи орехи.

Нет, пока не сожмет тебе горла рука птицелова,
шелести – заклинаю! – по чистым полянам, гортанное слово,
смейся, плачь, сторожи меня, глупого, около
облаков белобоких. Ни Моцарта в небе, ни сокола.
Но какая-то чудная нота, воскреснув совиною ночью,
невпопад утешает озябшую душу сорочью.

* * *

Aug. 31st, 2005 10:18 am
far_for: (Default)
...не ищи сравнении - они мертвы,
говорит прозаик, и воду пьет,
а стихи похожи на шум листвы,
если время года не брать в расчет,

и любовь похожа на листьев плеск,
если вычесть возраст и ветра свист,
и в ночной испарине отчих мест
багровеет кровь - что кленовый лист,

и следов проселок не сохранит -
а потом не в рифму мороз скрипит,
чтобы сердце сжал ледяной магнит, -
и округа дремлет, и голос спит -

для чего ты встала в такую рань?
Никакого солнца не нужно им,
в полутьме поющим про инь и янь,
черный с белым, ветреный с золотым...

* * *

Jun. 6th, 2005 05:45 pm
far_for: (люблю)
Что делать нам (как вслед за Гумилевым чуть слышно повторяет
Мандельштам) с вечерним светом,
алым и лиловым?

Как ветер, шелестящий по кустам орешника,
рождает грешный трепет, треск шелковый
и влажный шорох там,

где сердце ослепительное лепит свой перелетный труд,
свой трудный иск, - так горек нам
неумолимый щебет

птиц утренних и солнца близкий диск - что делать нам с базальтом
под ногами (ночной огонь
пронзителен и льдист),

что нам делить с растерянными нами, когда рассвет
печален и высок? Что я молчу,
о чем я вспоминаю?

И камень превращается в песок.
far_for: (Default)
В дому, построенном тобой,
всю ночь гудит нагой -
голубоватый, голубой -
непрошеный огонь,

в твоем дому, как вещий знак,
сосновая доска
скрипит, и щурится сквозняк
чужого языка...

Ах, хватит высохшей скрипеть
трещать, на помощь звать.
Хотелось жить, хотелось петь,
мурлыкать, напевать.

Но ускользающая речь,
покинув спящий дом,
ржавеет, что булатный меч
на дне, на дне речном...

Ну кто там буйствует, стучит
в закрытое окно -
одно лишь небо, словно щит,
бессильному дано...

* * *

Apr. 22nd, 2005 02:13 pm
far_for: (люблю)
Алкогольная светлая наледь, снег с дождем, и отечество, где
нет особого смысла сигналить о звезде, шелестящей в беде.
Спит сова, одинокая птица. Слышишь, голову к небу задрав,
как на крыше твоей копошится утешитель, шутник, костоправ?

Что он нес, где витийствовал спьяну, диктовал ли какую строку
Михаилу, Сергею, Иоганну, а теперь и тебе, дураку, –
испарится, истлеет мгновенно, в серный дым обратится с утра –
полночь, зеркало, вскрытая вена, речь – ручья молодая сестра...

Нет, не доктор – мошенник известный. Но и сам ты не лев, а медведь.
Подсыхать твоей подписи честной, под оплывшей луной багроветь.
Не страшись его снадобий грубых, будь спокоен, умен и убог.
Даже этот губительный кубок, будто небо Господне, глубок.

* * *

Apr. 14th, 2005 10:10 am
far_for: (люблю)
Обманывая всех, переживая,
любовники встречаются тайком

в провинции, где красные трамваи,
аэропорт, пропахший табаком,

автобус в золотое захолустье,
речное устье, стылая вода.

Боль обоймет, процарствует, отпустит -
боль есть любовь, особенно когда,

как жизнь, три дня проходит, и четыре,
уже часы считаешь, а не дни.

Он говорит: "Одни мы в этом мире".
Она ему: "Действительно одни".

Все замерло - гранитной гальки шелест,
падение вороньего пера,

зачем я здесь, на что еще надеюсь?
"Пора домой, любимая". - "Пора",

Закрыв глаза и окна затворяя,
он скажет "Ветер". И ему в ответ

она кивнет. "Мы изгнаны из рая".
Она вздохнет и тихо молвит "Нет".

* * *

Apr. 5th, 2005 11:51 am
far_for: (Default)
Зажгутся фонари, и милое лицо
В восьмиугольнике предательского света
Увянет, и любой любовник дважды
Подумает, зачем ему всё это.
Для нежной темноты любимые черты
И теплая щека – а день введет в обман,
Осыплет краску с губ, заставит различить
В покровах мумии две ссохшиеся груди.

Мне сердца слушаться велели, а оно
Ничуть не лучше разума; напрасно
Соразмерял я жизнь с его биеньем,
Противореча огненному пульсу,
По косточкам раскладывая страсть.

Лети вне времени, спокойный господин,
Продрогший на египетском ветру.

Мне столько лет велят повиноваться,
Пора бы хоть немного измениться.

Но детский мяч, подброшенный в саду,
Еще не скоро упадет на землю.
far_for: (грусть)
Сколько воды сиротской теплится в реках и облаках!
И беспризорной прозы, и суеты любовной.
Так несравненна падшая жизнь, что забудешь и слово "как",
и опрометчивое словечко "словно".
Столько нечетных дней в каждом месяце, столько рыб
в грузных сетях апостольских, столько боли
в голосе, так освещают земной обрыв
тысячи серых солнц - выбирай любое,
только его не видно из глубины морской,
где Посейдон подданных исповедает, но грехи им
не отпускает – и ластится океан мирской
к старым, не чающим верности всем четырем стихиям
воинам без трофеев, - влажен, угрюм, несмел
вечер не возмужавший, а волны всё чаще, чаще
в берег стучат размытый - и не умер еще Гомер -
тот, что собой заслонял от ветра огонь чадящий.
far_for: (мяу)
Среди длинных рек, среди пыльных книг человек-песок ко всему привык,
но язык его вспоминает сдвиг, подвиг, выцветший черновик,
поздний запах моря, родной порог, известняк, что не сохранил
отпечатков окаменевших строк, старомодных рыжих чернил.

Где, в какой элладе, где смерти нет, обрывает ландыш его душа
и глядит младенцем на дальний свет из прохладного шалаша?
Выползает зверь из вечерних нор, пастушонок молча плетет венок,
и ведут созвездия первый спор – кто волчонок, а кто щенок.

И пока над крышей визжит норд-ост, человечьи очи глотают тьму,
в неурочный час сочинитель звезд робко бодрствует, потому
что влачит его океан, влечет, обольщает, звенит, течет –
и живой земли голубой волчок колыбельную песнь поет.

* * *

Feb. 22nd, 2005 12:36 pm
far_for: (огонь)
Хочется спать, как хочется жить,
перед огнем сидеть,
чай обжигающий молча пить,
в чьи-то глаза глядеть.

Хочется жить, как хочется спать,
баловаться вином,
книжку рифмованную читать,
сидя перед огнем.

Пламя трещит, как трещит орех.
Лед на изнанке лет.
Вечной дремоты бояться грех,
и унывать не след,

Грецкий орех, и орех лесной.
Пламя мое, тайком
поговори, потрещи со мной
огненным языком,

поговори, а потом остынь,
пусть наступает мгла,
и за углом, как звезда-полынь,
зимняя ночь бела.
far_for: (Default)
С. К.

Окраина - сирень, калина,
окалина и окарина,
аккордеон и нож ночной.
Кривые яблони, задворки,
враги, подростки, отговорки,
разборки с братом и женой.

Лад слободской в рассрочку продан,
ветшает сердце с каждым годом,
но дорожает, словно дом,
душа - и жителю предместья
не след делиться бедной честью
с небесным медленным дождем,

переживая обложные,
облыжные и ледяные
с утра, двадцатого числа.
Дорогою в каменоломню
ты помнишь радугу? Не помню.
Где свет? Синица унесла.

Устала, милая? Немножко.
В ушах частушка ли, гармошка,
луной в углу озарена
скоропечатная иконка.
Играй, пластинка, тонко-тонко -
струись, сиянье из окна,

дуй, ветер осени - что ветер
у Пушкина - один на свете, -
влачи осиновый листок
туда, где птицам петь мешая,
зима шевелится большая
за поворотом на восток.

Profile

far_for: (Default)
far_for

November 2014

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 02:39 am
Powered by Dreamwidth Studios